Шаг в неизвестность

Утро нашего отъезда сердито смотрело на наши сборы. Это меня совсем не удивляло, ведь они прилично затянулись, и произошло это по двум причинам – мама медлила, всё никак не решаясь на столь отчаянный шаг, а мой заветный талисман так вообще просто взял и исчез, оставив меня в полнейшей растерянности и недоумении. Я судорожно перерыла все ящики, все сундучки и шкатулки, но моя шершавая стрелка-колючка бесследно исчезла, словно растворившись в воздухе. В конце концов, понимая, что затянувшиеся сборы чреваты опозданием на поезд, мы отказались от бесплодных попыток уговорить маму. С моим ненаглядным оберегом я тоже мысленно попрощалась – и, хотя его потеря серьёзно выбила меня из колеи, мне пришлось прекратить поиски и максимально сосредоточиться на нашем отъезде.

Оперативно завершив сборы, мы крепко обнялись на прощание, договорившись в обязательном порядке регулярно поддерживать связь, И вот уже я, активно стараясь улыбаться как можно шире – так широко, чтобы мама даже и не подумала заметить ни одной подлой слезинки из того бурного потока, который так и норовил хлынуть из моих глаз, вышла из дома. В одной руке у меня был чемодан, другой я вцепилась в руку сына, как в сокровенный спасательный круг. Пути назад не было. Мы сделали наш первый шаг. Шаг в никуда. Шаг в полную и абсолютную неизвестность.

Вот так и началось наше невероятное путешествие. Как это часто бывает, грандиозные перемены рождаются из простых действий. Друг семьи повёз нас с сыном на вокзал. Доехали мы туда довольно быстро и, к счастью, без приключений, что в мятежные времена уже довольно ценно. Грохот каноннады сопровождал нас всю дорогу, но за месяц ежедневных обстрелов мы настолько к нему привыкли, что уже не обращали на весь этот тревожный гул особого внимания. Тем более, что за последнее время мы приноровились колесить по непривычно пустынному Харькову, ведь буквально в начале месяца мы часто ездили через весь город, чтобы проведать нашего друга, лежащего с осколочным ранением в госпитале. Вы не поверите – он просто вышел на улицу, чтобы купить воды, и в этот самый момент в соседний дом прилетела ракета, осколком которой он и был ранен. Мы не могли оставить его в беде, поэтому ездили к нему неоднократно по безлюдным улицам под лихие звуки каноннады. Как оказалось на практике, мы всё-таки довольно быстро умудрились привыкнуть к этим нелицеприятным звукам. Решимость, в особо серьёзные моменты переходящая в лютую отчаянность, была нам в помощь.

Дороги уже тогда выглядели довольно угрюмо – то и дело то тут, то там нам попадались в дикой спешке брошенные прямо посреди улиц машины. Они сиротливо стояли под открытым небом – одни были искорёжены практически всмятку, другие были тоже повреждены, но в меньшей степени. Жуткую картину безысходности дополняли оборванные электрические провода – они, спутавшись с троллейбусными кабелями в огромные зловещие клубки, мрачными колтунами нависали прямо над проезжей частью. Было очевидно, что в данный момент работа городских служб была полностью парализована, поэтому неудивительно, что улицы Харькова отчётливо напоминали фатальную сцену из Армагеддона.

Ещё одним неспокойным новшеством, с которым мы столкнулись по пути на вокзал, были многочисленные блокпосты, которыми был искромсан весь Харьков. Они представляли из себя массивные бетонные блоки, сложенные друг на друга в два, а иногда и в три ряда. Между блоками холодными колючими громадами возвышались огромные стальные противотанковые ежи, в срочном порядке изготовленные после начала войны. Это было, конечно, несказанно тревожное и пессимистичное зрелище, навевающее гнетущие ассоциации. При первом же взгляде на эти громады из подсознания мгновенно просачивались образы Великой Отечественной войны, на которые все мы с самого детства смотрели с болью и содроганием. И никогда, даже в самом страшном сне, мы не могли представить, что на нашей земле вновь начнётся война, и эти далёкие картинки из школьных учебников станут мрачной реальностью. Жутким и безысходно отчётливым сном наяву.

Свыкнуться с таким новым обликом нашего города было тяжело, но мы приняли это. Приняли, понимая, что все эти пугающие баррикады водружены в целях усиления защиты, чтобы в том числе и этими мерами затормозить врага, не дать ему пройти дальше. Глядя на них, я вспомнила, как в первые дни войны, выглянув в окно нашего дома, я вдруг увидела зловещие бронемашины, мрачной тягуче-зелёной тенью крадущиеся к центру города. Зрелище это было, конечно, не для слабонервных, но к нашей великой радости уже довольно скоро эта болотная вереница резко проследовала обратно. Спешка была настолько очевидной, что это не могло не радовать. И тут же другой случай пришёл мне в голову. Поднимаясь как-то вверх по нашей улице, мы вдруг увидели сгоревший дотла приличных размеров броневик, перегородивший своим грузным безжизненным телом половину проезжей части. Тут же нашлись очевидцы, охотно поведавшие, что эта опасная бронемашина была буквально вчера обазврежена нашими военными. Все эти небольшие детали подтверждали одну большую истину – наши защитники дают неожиданно мощный отпор врагу. Естественно, что неожиданный именно для врага, ведь для нас, украинцев, как доблесть, так и отвага наших воинов как раз таки никогда не вызывали ни малейших сомнений.

Каждый раз выходя на улицу после всех этих случаев, мы дружно обсуждали, как говорится, всем миром происходящие события. Вообще всё это военное безобразие не разъединило людей, а наоборот – сплотило. Если в былые времена у нас было просто-напросто неприлично заговаривать с незнакомцем на улице, то после начала войны это негласное правило ушло в небытиё. Теперь люди в любой момент могли подойти друг к другу и поделиться очередной военной новостью, и это в наступившие суровые времена стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Солдаты, дежурившие на городских блокпостах, через которые мы проезжали по пути на вокзал, тоже отнеслись к нам вполне доброжелательно и даже дружелюбно, ведь мы ехали на машине с харьковскими номерами – а значит, мы были свои. «Свои» – как всё-таки во время войны меняется осознание этого слова! Ты совсем иначе воспринимаешь Своих родных, Своих друзей, да и просто соседей, а уж тем более Своих солдат и защитников. Ты смотришь на них совсем другими глазами, и относишься к Своим уже не так, как в благополучное, спокойное и сытое мирное время. Ты относишься к ним более вдумчиво и осмысленно, более трепетно, более благоговейно.

Во всём и всегда надо искать и обязательно находить только хорошее. Но что же хорошего может быть в войне? Я долго искала для себя ответ на этот вопрос, и только окунувшись в неё с головой я поняла, в чём тут дело. В войну ты максимально осознаёшь всю ценность семейных уз, ты буквально физически ощущаешь невообразимое единение со Своей семьёй, со Своей Родиной, со Своими друзьями. Все, кто остался с тобой в тревожные времена – это и есть Свои. Самые близкие, самые преданные, самые родные. Есть одна очень хорошая пословица: ”Друг познаётся в беде”. И уж тем более, друг познаётся в войне. Вот уж где ярко и беспристрастно проявляется истинная сущность человека! Никому не пожелаю таким образом познать Своих самых-самых, но уж если случилось такому быть, то война для этого, бесспорно, непревзойдённо отчётливая и достоверная лакмусовая бумажка!

В размышлениях на эти вечные темы я и не заметила, как мы приехали на вокзал. Пробыли мы там довольно недолго – поезд прибыл чётко по расписанию. Уже стоя на перроне, мы искренне поблагодарили нашего друга и тепло с ним попрощались. Сын обменялся с ним крепким горячим рукопожатием, я печально его обняла. Когда мы разжали объятия, друг положил мне что-то в руку – что-то небольшое, аккуратно завёрнутое в тонкую обёрточную бумагу. В суете прощания я не стала вникать в суть презента, тем более, что до отхода поезда оставались считанные минуты. Моё сердце бешено колотилось в унисон с каждой уходящей секундой. И вот момент настал. Мы сели в свой вагон и уехали. Уехали в никуда, уехали на неопределённый срок. Хотя бы таким образом мы ушли от этой жестокой и нелепой войны. Мы уехали физически, но душа моя и душа моего сына остались в Украине. На нашей Родине, в нашем родном и любимом месте силы, в несгибаемом красавце Харькове.

Уже сидя в вагоне и провожая взглядом неумолимо удаляющийся от нас заветный город, я вдруг ощутила в руке лёгкое покалывание – это был забытый мною на некоторое время прощальный подарок друга . Раскрыв ладонь, я развернула хрупкий шелестящий пергамент – и ахнула! В моей руке невозмутимо лежал шершавый кусок холодного металла. Это был тот самый пропавший осколок – моя бесценная стрелка, мой вновь обретённый стальной талисман.